НОЧНАЯ СМЕНА
Павел Павлов


Он сложил исписанный листок, стал запихивать в конверт…
- Эй, ты чего? – перед носом у него болталась чья-то растопыренная пятерня и, похоже, была там уже долго. – Ты чего, спишь?
- Убери клешню, целее будет.
Письмо было из дому. Как оно миновало цензуру, каким чудом…

Он стоял на площадке, отгороженной трубчатыми железными перилами. На землю спускаться права у него не было. Была у него всей своей тяжестью легшая на плечи шинель, да еще повисший на шее дармоед-автомат. Только когда придет смена, он слезет по почти вертикальной лестнице о восьми тоже трубчатых перекладинах. Все это здорово напоминало детский городок – лесенки, качельки, домики-будки, которые ни от холода, ни от жары не спасают, только видимость создают. От небес его защищал колпак, маленькая железная пирамида, сквозь вершину которой была пропущена труба с приделанной снизу поперечиной-рукоятью. Он надавил на холодный металл, послышался ржавый скрежет, луч света сместился влево. Словно кинопроектор показывал ему часть окружающего мира. Он сам был и режиссером, и киномехаником, и единственным зрителем. Теперь направо… Картина, унылая донельзя – стена из бетона, поставленного на ребро, колья с колючей проволокой, дальше – терявшая сама себя во тьме степь. За спиной – тут памяти можно было верить – молча стояли большие шалаши из рифленого железа, склады с боеприпасами. Он то и дело поворачивал рукоять, направляющую в темный хаос пучок создающего формы света. Ничего не менялось. Он бросил рукоять. Слишком это похоже на…
- Карабас-Барабас, Карамель-Барамель, Карандаш-Барандаш… Я тебе всегда говорила… Каратист-Баратист, Каракум-Баракум… что она тебя не стоит, говорила… Карабах-Барабас, нет, Барабах…
Тоже не лучше. С каким бы удовольствием он сейчас сорвал с плеча автомат, сбросил бы предохранитель и выпустил в небо, в никуда весь магазин. Все, что угодно, лишь бы не стоять вот так, не вспоминать. Только – не поможет. Ну хоть кто-нибудь, хоть что-нибудь… Однако ждать тут, кроме разводящего с новой сменой, совершенно некого.

- Стой, кто идет?
Среди кольев смутно виднелась фигурка в белом. Откуда взялся? Думать времени уже не было, да и не нужно ему это. Он о таком думал столько раз, что теперь и не боялся, и не колебался совсем. Нет, ты умри сегодня, я – завтра. Впрочем, чего тут думать, за солдата думает командир и устав. Начкару звонить некогда, да и не положено.
Как же он, гад, перелез через забор? Перелетел, что ли?
- Стой, стрелять буду!
Молчит. Уже через колья перебрался. Значит, сам хочет. С плеча, предохранитель – очередями, затвор назад… Спуск. Автомат дергается и грохочет. Получил, гад! Так бы всех вас. И здесь, и там.

Начкар, лейтенант носком сапога коснулся белых перьев.
- Как же ты его так, а?
Два крыла, узкая, почти птичья грудь. Огромные, уже остекленевшие глаза. Алый, словно свежая кровь, рот, белые кисти рук, никогда не знавших земной работы.
- …иже херувимы… - забормотал кто-то сзади.
Он посмотрел в хмурое утреннее небо, повел было правую руку – пальцы щепотью - ко лбу, потом просто стащил пилотку, засунул ее за ремень, поискал пальцами в волосах. Так и есть – слева и справа, симметрично, набухали два твердых, словно кость или рог, бугорка.